Замысловатый кондуит
Вышла новая книга стихов Сергея Гандлевского

ДМИТРИЙ ОЛЬШАНСКИЙ

"Я ЛИРУ посвятил сюсюканью" - строго отметил в свое время Тимур Кибиров. Эмоциональность в широчайшем ее диапазоне от дурашливой сентиментальности до пуританского бесстрастия - один из лучших критериев, сообразуясь с которыми, можно рассматривать стихи. Интонация, тембр голоса, пусть и заключенного в бумагу, лучше скажут вам о намерениях поэта, чем любые высказанные им мысли, - так вообще происходит со всеми разновидностями пения, и неважно, посвистывает певец или каркает. Повышение же тона обыкновенно свойственно молодости, с приближением к известному финишу пылкость мало-помалу затухает, да так, что приобретенное спокойствие оказывается не менее мелодически насыщенным. Иными словами, все хорошо в свое время, и поэзия Сергея Гандлевского - хороший пример того, как значительный автор извлекает из сложившегося вокруг него эмоционального пространства максимум возможного, - "каждый сам себе отопри свой ад / словно дверцу шкафчика в душевой". Гандлевский в молодости писал достаточно второстепенные тексты - в кругу поэтов "Московского Времени" Бахыт Кенжеев и Алексей Цветков много превосходили его по яркости. Однако возраст внес в его сочинения удивительную перемену - выработался принципиально новый авторский голос - жесткий, радикально простой и предельно безжалостный по отношению к самому себе. Написанная несколько лет назад повесть "Трепанация черепа", своеобразная "Смерть Ивана Ильича" с благополучным, к счастью, концом, обнаружила так редко встречающееся в русской литературе толстовское (солженицынское) умение препарировать фрагменты из жизни без всякого, даже метафизического кокетства - и так, чтобы мало не показалось. Последовавшая за этим поэзия следует тем же горьким рецептам, отчего и впечатление - вначале на самого автора, а затем, по его замыслу, и на читателя - производит самое отрезвляющее. "И стоя под аптечной коброй, взглянуть на ликованье зла / без зла, не потому что добрый, а потому что жизнь прошла" - стихи Гандлевского последних лет посвящены неизбежному столкновению человека с ходом времени - когда и возраст, и старение, и все прошлые достижения оборачиваются своей устрашающей стороной. "Смерть, - одни утверждают, - сплошная ночь, а другие божатся, что Юрьев день" - схожая тематика присуща была и Бродскому, но у Гандлевского все изложено ясно и лаконично, совсем как в том набоковском эпиграфе из гимназического учебника, где "Россия - наше отечество, смерть - неизбежна". Кстати, школьные воспоминания - одна из лучших стилизованных реминисценций, попадающихся в стихах Гандлевского, - когда в одном тексте гармонично увязывается и полуфольклорная ретромифология советской школы, и что-то свое, из области "ненужно-личных отношений", как выразился бы Д.А. Пригов: "иванов сколько раз повторять не вертись и не висни на анищенко сел по-людски / все открыли тетради пишем с красной строки смысл жизни". К среднему образованию нас отсылает и грандиозная эпитафия "На смерть И.Б.", посвященная памяти усопшей одноклассницы - "Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью, уходящую безмолвно прямо в молодость твою / ну, иди себе, иди. Все плохое позади. И отныне, надо думать, хорошее впереди". От утверждения этого, формально жизнеутверждающего, весело как-то не становится, да и после строки "Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым / четверть века, четверть века зряшным подвигам моим" молодым себя чувствовать тоже, прямо скажем, не тянет. Замечу напоследок, что метаморфозы, постигшие Сергея Гандлевского, в девятнадцатом столетии случились с князем П.А.Вяземским, этаким русским анти-Рембо: средний поэт поначалу, гениальный впоследствии, князь Петр Андреевич также обрел верную интонацию с течением лет. С Вяземским Гандлевского роднит и обоснованно-мрачное изящество, и здравый, физиологический, так сказать, пессимизм, и поставленная авторская задача - "Ценить свою беду, найти вверху любимую звезду, испарину труда стереть со лба и сообщить кому-то : "Не судьба".